Григорий Петрович никогда, никогда, никогда не смеялся. Не доводилось. По жизни. А жизнь у него была серьёзная, полная лишений и разочарований. Ну посудите сами, то отчётность, то итоги, то неопытные и безответственные подчиненные. Головная боль, недосып, цифры, волненья. Как тут расслабишься? Да и вообще, не пристало главному бухгалтеру зубы скалить. Не тот статус. Но Григорий Петрович об этом никогда даже и не думал, серьёзность специально на себя не напускал, не подавлял в себе хохот, не пресекал нечаянную улыбку. Его серьёзность была естественной, как для других – жалобы и сплетни. Он был таким с рожденья. Ещё в глубоком детстве все отмечали необычайно осознанный взгляд будущего главного бухгалтера. «Что ты с ним сюсюкаешь?» - говорил папа-бухгалтер маме счетоводу. «Ты не видишь, ему не по нутру».
Так, подрастая, маленький Григорий приучил общественность к своей серьёзности. Раскладывать кубики в тишине, закрывать игрушечный магазин на учёт, вести книгу расходов – всё это доставляло радость мальчику и внушало надежды родителям. Чаяния их оправдались. Поведение – образцовое. Успехи – впечатляющие.
Да и товарищами своими Гриша особо не докучал. Приходил пару раз один одноклассник, но они каждый раз так мирно пили чай на кухне, что хоть счета своди рядом!
Подальше от шума, сумятицы, насмешек и обид, - так прошли десять спокойных школьных лет Григория Петровича. В институте, правда, его группа как раз была самой шумливой, и его пытались сначала «раскачать», как выражались некоторые, чересчур самооуверенные, - то приглашали чай попить у кого-то в «общаге», то «махнуть» за город. Все эти чаепития и культпросветные мероприятия заканчивались, правда, мерзким «портвешком», который нужно было глотать через силу прямо из горла, после всех. От этих посиделок и прогулок осталось именно это ощущение брезгливости общей миски. И после пары таких вылазок Григорий перестал тратить время понапрасну.
Был, правда, ещё один принудительный выезд на природу, на обязательный для всех сбор свёклы в областной совхоз. В какой-то момент они вчетвером (трое ребят и «своя девчонка» Надя) присели между грядок на перекур; кто-то вынул из-за пазухи флягу. Когда ловкая Надя пригубила первой и, вытерев рот тыльной стороной ладони, категорично протянула флягу Григорию, отступать, кроме как на соседнюю грядку, было некуда. Готовясь к тошнотворному портвейну, Григорий, зажмурившись, глотнул жидкость и тут же поперхнулся. Теплая водка обожгла глотку и пошла назад. Отплёвываясь на свежевыдернутые свекольные клубни, Григорий случайно накренил флягу. Водка полилась на землю.
- Эй, ты нам-то оставь, Гришка! – ребята давились от смеха.
Оправившись от ожёга, Григорий стал подтирать пальцем водочные подтёки на фляге. И тут он посмотрел на Надю. Завалившись спиной на землю, она хохотала в небо так самозабвенно, что, казалось, так и останется хохотать там навсегда. Он смотрел на её судороги, видел полукруг её верхних зубов, обрамляющих нёбо, и думал, что это – в последний раз. Что всё это было отвратительнее портвейна, бессмысленных сборищ и резаной на газете колбасы.
В общем, Григорий Петрович остался верен себе. Ни попоек, ни шляний, ни разврата. Всё – серьёзно.
Так и жил он - правильно, размеренно и ясно. И работа у него была правильная, размеренная, ясная. Надевая утром свой любимый коричневый костюм, Григорий Петрович не терялся перед тем, что мог преподнести ему новый день. Он знал, что в девять он займёт своё место за столом, что будет просматривать бумаги, сосредотачиваться на цифрах, таблицах, отчётах. В одиннадцать будет пить чай у себя в кабинете, а к часу будет мельком поглядывать на часы, представляя себе меню в столовой.
К сабантуям коллег Григорий Петрович относился внешне благосклонно, но с внутренней неприязнью. То день рожденья отпразднуем, то диплом дочки отметим, то экзамен по баяну сынка, то десятилетний стаж, то двадцатилетний, то ещё и ещё и ещё. Вот пироженце, Григорий Петрович, вот тортик, угощайтесь. Спасибо.
И вот однажды, вечером, после очередного такого стихийного празднества, Григорий Петрович узнал о себе нечто, до глубины души его поразившее. Он шёл по длинному коридору любимой конторы и вдруг почему-то остановился у одного из кабинетов. В нём работала одна из секретарш отдела, Леночка, чьи щедрые формы немного волновали Григория Петровича всякий раз, когда та подходила к нему за разъяснениями.
- Какой-то он интересный всё-таки... – Григорий Петрович узнал голос Леночки.
- Я-то давно заметила, - отвечал ей голос другой секретарши, Тани. (Таню Григорий Петрович недолюбливал. Её крашеные чем-то малиновым волосы вызывали у него недоверие к личности вообще). – Он уже был таким, ещё до того, как его главным назначили.
- Да? – полудоверчиво отозвалась Леночка.
- Да он такой по жизни. А ты видела, как он сидел во время чая? – продолжала Таня.
- Видела, видела, я как на него посмотрю, так у меня «наполеон» - поперёк горла.
Григорий Петрович топтался за приоткрытой дверью. Как-то неудобно было... Ну что это он секретарш подслушивает? Но пройти мимо таких откровений у Григория Петровича не было сил. Он и не ожидал, что их с Леночкой волнения по отношению друг к другу были взаимны. Правда, «наполеон» в горле» - это было как-то не совсем... элегантно, что ли, но всё равно... Он машинально тронул галстук, словно хотел проверить, не разошёлся ли узел. А вдруг?.. А вдруг? Леночка – девушка серьёзная, внимательная... А вдруг?..
- Да не то слово, - вмешалась снова Таня. – От такого вида кто хош аппетит потеряет.
Григорий Петрович слегка сдвинул брови. Подозрения в отношении Тани оправдывались.
- Он – мужчина видный всё-таки...
«Леночка! Леночка!» Сердце Григория Петровича запело, наполнилось этим потрясающим именем. «Леночка!» Григорий Петрович сглотнул слюну. Наконец-то! Как я раньше не замечал? Ну вот... ну вот... Григорий Петрович замер.
- Ну да, конечно – заметишь такого. Ты на костюм его посмотри! – не унималась Таня. – Он из него не вылезает.
Григорий Петрович, уставившись в пол, машинально провел по лацкану пиджака. Всё, надо уходить. Как мальчишка какой-то, ей-Богу. С Таней – всё ясно. А Леночка, Леночка... Надо всё это обдумать, обдумать на свежую голову. Такое! Ну и потом... чтобы не допустить ошибки...
Не то чтобы Григорий Петрович допускал много ошибок в подобной материи, но его отношения с женщинами ни разу не достигали фазы устойчивого успеха. Оба давних и довольно коротких знакомства сошли на нет как-то сами собой, без упрёков и ссор. Достойно. Но теперь почему-то ему не хотелось торопиться. Случай был исключительный во всех смыслах. Кроме леночкиной исключительности, существовала ещё и исключительность их положения. Об этом и стоило хорошенько подумать. Но это будет потом. А сейчас!.. Как легко, как удивительно чувствовал себя Григорий Петрович!
- Костюм – это да. – Отозвалась Леночка. – Меня смущает другое.
Григорий Петрович, решившийся было покинуть свой пункт, инстинктивно напрягся.
- Ты не замечала... Ну... – Леночка, видимо, подыскивала нужные, тёплые, как погожий майский денёк, слова. – Ты не замечала...
Удивительно! Григорий Петрович только сейчас вслушался в этот мягкий голос. Вот тебе на! Который месяц на неё всю тайком смотрел, а голос её как будто сейчас до него доплыл, как аромат свежеиспечённой пышки. Или потому, что она вообще мало говорила? Да это и замечательно, это – плюс в её пользу. Зря словами бросаться не станет. Какой редкий сладостный голос! И Григорий Петрович почувствовал, как в нём зашевелилось что-то поэтическое. Захотелось вдруг стать безобразно смелым, выйти из укрытия, обнаружить себя, обнажить своё сердце. Не в прямом, естественно, смысле, а в высоком, благородном, героическом.
Вот он - царь балансов, дебитов и кредитов! Трепещите, коридоры, загорайтесь, мониторы!
- Ты когда-нибудь видела, как он смеётся? Он вообще, хотя бы раз в жизни смеялся? – в леночкином голосе почувствовалась тревога.
И тут Григорий Петрович тоже насторожился. «Кто смеялся? Какой такой «раз»? В чьей такой «жизни»? Про кого это? Я что-то, верно, пропустил, отвлёкся. Вот женщины! С темы на тему перескакивают – моргнуть не успеешь. Так о ком же это? При чём тут смех?»
- Это работа его засушила, ты только посмотри на него. Ни с кем не общается, даже чай один пьёт в кабинете, а ты – смех. Курам нá смех! Такого защекочешь – не дрогнет. – И Таня захихикала, видимо, представляя себе, как кто-то кого-то щекочет.
Григорий Петрович похолодел. Потом его бросило в жар. Потом он снова похолодел. Нет, нет. Это не... Нет-нет. Этого не может быть... Он не решался додумать то страшное, тот вердикт, который был только что озвучен одной из секретарш его отдела. Его отдела. Она вообще, кто такая? Она что себе позволяет? Слухи распускать? Клеветать? Передёргивать? Всё. Вон отсюда.
И Григорий Петрович решился сдвинуться с места. Беда была в том, что его кабинет находился сразу за секретарским. Иными словами, Григорию Петровичу необходимо было пройти мимо беседующих девушек невинно бодрым шагом. Шагом, так сказать, издалека. Сорваться с места он не мог – это было чревато разоблачением. Оставалось одно – вернуться в начало коридора и проделать весь путь заново, без остановок, до своего кабинета.
Так Григорий Петрович и попытался сделать. Он дошёл до туалета, которым открывался коридорный простор, но, собираясь развернуться, услышал шаги на лестнице. Испугавшись, что его манёвр может быть раскрыт, Григорий Петрович поспешил в уборную и стал ждать у раковины. Прислушиваясь к шагам извне, Григорий Петрович поднял глаза к зеркалу. В строгом коричневом костюме, аккуратно выбрит и причёсан, - на Григория Петровича смотрел сорокадвухлетний главный бухгалтер одного из ведущих предприятий области.
У главного бухгалтера были правильные черты лица, волевой подбородок (так, во всяком случае, говорила ему мама). В нем чувствовалась сила, мужество, решимость. Качества, особенно необходимые в этот переломный момент дня, а, может быть, и карьеры, а то и всей судьбы.
Григорий Петрович провёл рукой по щеке. И тут он заметил, что из одной ноздри у него растет неприятный длинный чёрный волос. Григорий Петрович придвинулся ближе к раковине и вытянул шею к зеркалу. Сведёнными ногтями указательного и большого пальцев Григорий Петрович попытался избавиться от досаждавшей щетинки. Но волос не давался. Ещё попытка, ещё и ещё... И вот – цак! – рывок! – наконец! А за ним – словно укол. Григорий Петрович крякнул и зажмурился от неожиданной боли. Слёзы брызнули из-под век. Когда главный бухгалтер снова раскрыл глаза, из зеркала на него смотрели испуганные глаза вахтёра.
«Да что ж такое!» - про себя возмутился Григорий Петрович. «В туалет уже спокойно сходить нельзя!»
- Добрый вечер, Семён Михайлович. – Пришлось поприветствовать.
- Вечер добрый, - пролепетал вахтёр. – А я тут, - начал срочно объяснять своё появление Семён Михайлович. – Я... это... посмотреть, всё ли нормально... на... этаже. С Вами всё нормально, Григорий Петрович?
- Со мной – всё просто расчудесно. – С раздражением ответил главбух.
- Ну тогда... Я того... Я пойду.
Может, эта Таня про... вахтёра говорила? Он ведь тоже вечно какой-то запуганный, улыбки от него не дождёшься, и чай он в своей конуре один пьёт. Или не один? А может, она про кого-то с другого этажа говорила? А на нашем – кто чай один пьёт?
Григорий Петрович стал перебирать в уме ключевые фигуры сначала своего отдела, потом этажа, да и всего предприятия. Последняя задача оказалась совсем непосильной. Откуда ж ему знать? Он многих и в лицо-то плохо знает. А тут - чай. Нет. Надо сосредоточиться на этаже. Проверить надо. Но это всё – пустяки. Главное – Леночка.
Леночка... Григорий Петрович был окрылён. Правда, дома он начал снова перебирать в уме подслушанное, и его настроение несколько помутнело. «Видный мужчина. Чай. Смех. Видный мужчина. Чай. Смех.» Эти слова крутились у него в мозгу и не давали ни на чём сосредоточиться. Загвоздка была в том, что из трёх выражений два – перевешивали далеко не в его пользу. Слово «чай» подкрашивало его оптимизм какой-то неопределённостью, а «смех» - напоминал об угрозе потенциального соперника. Так и заснул Григорий Петрович, перебирая внушавшие то надежду, то опасения слова.
***
На следующее утро Григорий Петрович не спешил к лифту. Семён Михайлович был уже на посту. На это и рассчитывал Григорий Петрович. Главный бухгалтер почти вплотную подошёл к вахтёру и приглушённым голосом (дабы не привлекать внимания) спросил:
- Семён Михайлович, Вы как... чай ещё не пили?
Семён Михайлович, по всей видимости, не понял сигнала о предосторожности и громко переспросил:
- Чай-то? Да нет ещё, рановато ещё, Григорий Петрович. А Вы?
- Рановато? – пытался вывести вахтёра на чистую воду Григорий Петрович.
- Ну конечно! У меня чаёк с десяти начинается и до вечера, так что успею ещё напиться. – Спохватившись, - сболтнул что-то лишнее, - Семён Михайлович смущённо прикрылся вопросом:
- А что, что-то не так?
- Так, так. Просто... А скажите, Вы чай обычно один пьёте?.. Или к Вам ещё кто-нибудь приходит?
Семён Михайлович, почуяв недоброе, совсем растерялся.
- Сначала один, а потом... – тоже один. Ну... то есть, Лидия Михална, уборщица, ко мне иногда... ну... за сахаром... А что?
Григорий Петрович ещё более понизил голос:
- А как часто Лидия Михайловна к Вам приходит?
- Да нечасто совсем. Так, иногда только, в обед, бутерброд запить...
- Понятно... То есть, то за сахаром, то – бутерброд запить... А, может быть, еще кто-нибудь, кроме Лидии Михайловны, с Вами чай пьёт? – Семён Михайлович смотрел на Григория Петровича во все глаза.
- Лидия Михална.
- Это я понял, а кто ещё?
- Так это вторая уборщица. Их тут две Лидии, и обе - Михалны. – едва слышно ответил вахтёр.
- Ясно. – Продолжал допрос Григорий Петрович. – А Лидии Михайловны к Вам вместе ходят или по отдельности?
Семён Михайлович, казалось, потерял дар речи.
- Да Вы не волнуйтесь, Семён Петрович.
- Михалыч. Я... тоже Михалыч, как уборщицы...
- Простите, Семён Михайлович... Просто у нас тут коллега одна скоро на пенсию выходит. Хотим чаепитие организовать, вот и выясняем, кому в какой момент удобнее будет. Может... Вы знаете, слышали, кто, когда, с кем вместе чай пьёт? А может, кто и один... Бывают же такие люди. Верно?
- Верно... – опять еле слышно промямлил вахтёр.
- Но Вы, конечно, о таких не слышали. Так?
- Не-не. У нас... То есть у вас... То есть тут народ пока ещё общительный. Один кирять... То есть... чай пить не будет. То есть... Ну... кто-то всегда с кем-то. Правильно я говорю?
- Правильно, правильно.
И, обрадовавшись, что опасность миновала, Семён Михайлович опомнился:
- А кто на пенсию-то?
- Тамара Ильинична.
- Да? Ей, вроде, только через год...
- Она уже три года это говорит. Ну ладно. Спасибо, Семён Михайлович.
- Может, чайку? – бросил вдогонку повеселевший вахтёр.
И с чего это я про вахтёра решил? Будут секретарши за вахтёром следить. Нет. Здесь кто-то другой. И тут Григория Петровича осенило. Сердце застучало сильнее, кровь ударила в голову. В их отделе... Нет, не может быть... Ну да, быть не может, но есть - в их отделе... Больше. Не было. Мужчин.
Это открытие (вернее, воспоминание) так ошарашило главного бухгалтера, что он едва не забыл выйти на своём этаже из лифта. И в который раз за последние сутки его воодушевление сменилось тревогой. Больше, чем тревогой.
Это был он. Это о нём говорила Леночка, это о нём говорила Таня. Это он пил чай один в своём кабинете. Это он, «видный мужчина», от которого аж «наполеон» - поперёк горла, он, в своём любимом коричневом костюме... никогда, никогда, никогда не смеялся!
Это озарение повергло Григория Петровича в бездну отчаяния.
***
- Какой именно раздел Вас интересует? – строгая девушка из информационного отдела поправила очки и посмотрела на экран компьютера. – Сатира? Юмор? Сарказм? Пародия?
Григорий Петрович замялся.
- Есть анекдоты, - продолжала с непоколебимым видом девушка в очках, - застольные, политические, военные. А народное стихосложение Вас не интересует?
- А что это? – растерялся Григорий Петрович.
- Частушки. Если надо, то – прямо по залу, после второго стеллажа – налево, потом снова прямо и направо. Завернёте за третий стенд, там будут полки с юмором.
И Григорий Петрович пошёл. По залу.
Последний раз, когда он заходил в этот книжный, книги давали посмотреть уставшие женщины за прилавком. Сколько лет тому назад это было?.. Теперь можно было подходить к книжкам самому, трогать их, листать, сколько хочешь и, – Григорий Петрович сразу прикинул, – в целях экономии, краткие произведения можно было вполне читать и стоя.
Поплутав среди детективов и самоучителей, вышел к нужному месту. «Анекдоты в кругу семьи» - не то, в отделе дети не у всех. Да и мужья, кстати, – тоже. Не пойдёт. «Политические?» Кто теперь о политике говорит? Нарвёшься ещё на парламент. Перережут друг друга прямо за чаем. Пошлые – и говорить нечего. Что же тогда? Григорий Петрович стал перелистывать сборники и минут через двадцать, наконец, с грустью отметил про себя, что все они до безобразия были похожи друг на друга. Пошлыми были все. И главное – о ужас! – нисколько не смешными. С ощущением безысходности Григорий Петрович подцепил книжонку под названием «Коллегам» и направился к кассе.
Дома он дал себе слово одолеть сборник до полуночи. Необходимо было как можно быстрее разрушить устоявшееся о нем мнение. Нельзя было терять ни дня. Пара анекдотов – и его имидж изменится крутым образом. Чай нужно было организовывать как можно скорее. Свежайший, как торт, анекдот. Имидж. Леночка. Кто у нас следующий идёт на день рождения? Майя Николаевна – нет, эта - в конце декабря. Там и до Нового года рукой подать. Не премиальные же всем отделом обмывать. А кто у нас поближе? Вера Станиславовна? Как раз где-то посреди месяца. Эх, жаль, число не помню. Надо будет на работе расписание посмотреть.
Сон нагнал Григория Петровича на десятой странице. Всю ночь главному бухгалтеру одного из ведущих предприятий области снилась какая-то белиберда. То шуты гороховые, то скоморохи, то смеющиеся Лидии Михалны, то танцующий вахтёр. Но ощущение тревоги не отступало и во сне. И только когда пышногрудая Леночка в обтягивающем трико прошептала Григорию Петровичу на ушко, что «наполеон» она теперь – «только с ним», главный бухгалтер почувствовал умиротворение и проснулся в более-менее благостном расположении духа. Этот заключительный аккорд снова вселял надежду. Напоминал о том, ради чего главбух потратил сто двадцать девять рублей на попытку развеселить свой коллектив.
Однако поставленная Григорием Петровичем задача оказалась отнюдь не простой. В сонливой неге двигая электрической бритвой по волевому подбородку, Григорий Петрович понял, что не запомнил ни одной из прочитанных накануне шуток. Он пытался напрячь память, но анекдоты отскакивали от него, как пинпонговые мячики от глухой стены. Что же это за юмор такой?! Не зачитывать же при всех прямо из книги? Григорий Петрович добрил подбородок и пошёл за сборником. Надо было закладки положить, - мелькнуло в голове. Пару-тройку заучить. И он суетливо стал выискивать достойные пассажи.
Следующей трудностью оказалось попытка соблюсти количество и порядок слов в выбранном произведении. Загвоздка заключалась в том, что у Григория Петровича была отменная память на цифры, но отнюдь не на слова. Притопывая голой ногой по кафельному полу ванной, Григорий Петрович пытался удержать ритм кульминационных и, по всей видимости, смешных предложений. Потом бросил сложный анекдот и выбрал афоризм покороче. Почти сразу слова были заучены, интонация – приклеена, ритм – утверждён. И когда, наконец, шутка вылетела изо рта Григория Петровича с максимально возможной непринуждённостью, главный бухгалтер вдруг неожиданно для самого себя хихикнул. Смешок получился сдавленный, забитый. Но это был смешок! И тут, в короткое мгновение улыбки, Григорию Петровичу почудилось... в зеркале... Он заметил, что на правом переднем зубе у него было что-то тёмненькое. Григорий Петрович снова развёл губы и понял, что зуб почему-то наполовину почернел. Он и не замечал раньше. Это что ещё за дела? Вот он, кариес, собака! Правильно в рекламе говорят, не заметишь, а он – тут как тут, у тебя во рту! Вот они, чайки, пирожные, торты. Жвачку надо было противокариесную жевать. Для верности анализа Григорий Петрович ещё раз приподнял верхнюю губу. Точно! Он.
***
Так страстно ожидаемый Григорием Петровичем чаёк намечался в тот же день. Предлогом был выход Ларисы Фёдоровны из отпуска. В девять, в закуточке, переоборудованном в кухоньку, на столе высились три кремлеобразных торта с красными башенками, маковками соборов, резной стеной вокруг.
Григорий Петрович отметил про себя, что сразу три кремля это как-то многовато, да и кондитерские церкви отбивали аппетит, но потом главный бухгалтер вспомнил о своей предстоящей миссии и попытался расслабиться. И тут же снова напрягся: вспомнил про кариес у себя во рту. Незаметно лизнул поражённый зуб под губой. Без зубного нельзя. Улыбка после анекдота не та будет. Не тот эффект. Впрочем, можно улыбнуться, не показывая зубов. Нет. Надо их всех сразить наповал. Мне нужна не просто улыбка, а настоящий смех. Раскатистый, с басом, с блеском белоснежных резцов, как в той рекламе, где мужчина борется и побеждает этот чёртов кариес. Григорий Петрович опять было забылся, рассматривая миниатюрные бойницы свежеиспечённых кремлей и не заметил, как подошла Таня.
- Доброе утро, Григорий Петрович, тортиком хотите побаловаться?
- Доброе утро, Татьяна. И в чью же это честь?
- А Лариса Фёдна из Турции приехала.
- Празднует благополучное возвращение?
Таня растерялась.
- А что, она это из Турции привезла? – Григорий Петрович почувствовал, что утренние упражнения перед зеркалом пошли ему на пользу.
- Это из соседнего супермаркета. Я там такие видела. – Таня налила стакан воды из-под крана и, с опаской оглядываясь, вышла из кухни.
Вот ехидна! У самой с юмором туго, а ещё возмущается. И мысль о подпорченном зубе снова дала о себе знать.
Кариес сделал своё дело. От кремлей Григорий Петрович отказался. От чаепития, впрочем, тоже. Почерневший зуб не давал работать. Главное теперь было выяснить, насколько откладывалось выступление с анекдотом. Ясно было, что помочь в этом Григорию Петровичу теперь мог только Самуил Яковлевич. Но у зубного очередь, небось, до следующего года.
При одной мысли о зубоврачебном кресле, об инопланетной лампе над лицом, обо всех последующих прелестях визита к дантисту Григорию Петровичу сразу захотелось забиться в тёплую постель. Провёл рукой по волевому подбородку. Нет. Главный бухгалтер одного из ведущих предприятий области не остановится перед ужасами врачебного вмешательства.
***
Две следующие недели Григорий Петрович провёл в практически полном уединении. Пришлось свести до минимума появления на кухне и в коридоре. Всякое редкое и краткое общение с коллегами было вызвано чрезвычайной необходимостью. Пришлось отказаться и от утреннего чая. И только воспоминания о леночкином голосе давали Григорию Петровичу надежду и силы снова и снова прокручивать в голове заученный когда-то анекдот.
***
Всё было так, как и представлял себе Григорий Петрович, сидя в своём бухгалтерском кресле. Пугающий лежак, беспощадная лампа, всевидящие глаза поверх повязки. Не учёл Григорий Петрович одной маленькой детали. О ней-то и сообщил ему Самуил Яковлевич. Вернее, поставил перед фактом.
- Ну что, Вы решились? – ещё до вмешательства в рот пациета спросил врач.
- Решился, – не совсем твёрдо ответил Григорий Петрович.
- Ну тогда – поехали.
Когда через десять минут Григорий Петрович понял, что его правому переднему зубу кариес уже никогда не будет угрожать, он всё ещё отказывался верить случившемуся.
- Ну вот и всё.
- Как – всё? – с комком окровавленной ваты под губой пробурчал Григорий Петрович. – Как - всё?
- Полоскать ранку расствором, ждать, пока подживёт. Протез будем ставить недельки через три.
- Как... через три? – Ошарашенный Григорий Петрович никак не мог собраться с мыслями.
Он пришёл сюда с зубом, а выйдет – без! Как это? Он же был вполне жизнеспособен! Хорошо, чуть подпорчен. Но зачем же сразу – так? Светило зубоврачебной науки! Опытнейший врач! Неужели он не заметил, что у меня, вернее, у моего переднего зуба, был ещё шанс? Может, он отвлёкся, не заметил, подумал о чём-то другом? Может, он... перепутал зубы? Боже, Боже, как я теперь без него, без моего переднего? Ладно бы ещё где-то в глубине, так ведь на самом виду! Не может быть! Не может быть!
Это был нокаут.
- Да не волнуйтесь, материал у нас импортный, сидит прочно, не пожалеете. А там глядишь – и за остальными придёте. – Самуил Яковлевич, видимо, был собой очень доволен.
Не в силах что-либо произнести, Григорий Петрович с трудом поднялся с кресла, забрал рецепт полоскания и пошёл прочь.
***
В аптеку он не пошёл. Не вышел Григорий Петрович на следующий день и на работу.
Скорая приехала часа через три после звонка. Вместе с полисом Григорий Петрович протянул молодому врачу купюру.
- На сколько выписывать? – строго спросил врач, одной рукой опуская деньги в карман накинутого поверх пальто халата, другой – ловко выуживая ручку из нагрудного.
- На три недели. – прошепелявил Григорий Петрович.
- Маловато получается. – Не глядя на больного, констатировал врач.
- Тогда на месяц.
- Я не в том смысле.
- А-а. Извините.
Григорий Петрович снова потянулся за бумажником.
- Какой диагноз будем ставить? – врач поспешно списывал данные с полиса на какую-то бумажку.
- А что можно, что б на месяц?
- Тяжёлая депрессия с суицидальным синдромом. Пойдёт?
- Может, что-нибудь попроще? – убитым голосом отозвался Григорий Петрович.
- Воспаление простаты?
Григорий Петрович представил себе, с какой скоростью известие о диагнозе облетит его женский отдел.
- Давайте депрессию.
- Ещё накиньте. – опять же, не глядя, скомандовал врач.
Григорий Петрович тронул языком лунку на месте выдернутого зуба и вынул двадцать долларов.
- Лекарства выписывать или так?
- Как?
- Само пройдёт?
- Что?
- Синдром.
Григорий Петрович снова погладил языком отсутствующий зуб и решился:
- Выписывать.
Врач мельком взглянул на пациента и, вздохнув, принялся выписывать рецепт.
- Поправляйтесь, – с каким-то полусочувствием попрощался врач и, одной рукой придерживая лацкан халата-плаща, пошёл на лестничную площадку.
***
Дни потянулись однообразные, холодные, одинокие. Рот Григорий Петрович полоскал содой. Отражение в зеркале было убийственным. А вдруг я таким и останусь - навсегда? А вдруг протез не приживётся? А вдруг вставной зуб выпадет в самый ответственный момент? И что это, - жить с инородным телом во рту? Хоть чёрный был, хоть гнилой, зато - мой, а теперь – чёрт-те что... Эти переживания всё больше убеждали Григория Петровича в правильности поставленного врачом диагноза. Просто так ему из этого не выбраться.
На третий день вынужденного домашнего заключения Григорий Петрович констатировал, что съестные запасы кончились. Не смея выбраться на улицу при свете дня, Григорий Петрович с тяжелым предчувствием стал ждать вечера. Он, как и предыдущие четыре дня, то лежал в неубранной постели, то сидел в трусах перед окном, то снова лежал. Очень хотелось есть.
К счастью, зимний день закончился быстро, и когда вместо солнца в окно, наконец, засветил уличный фонарь, Григорий Петрович стал собираться в магазин. И в аптеку. Натянув до носа шерстяной шарф, Григорий Петрович попробовал произнести пару слов в зеркало. Так, в качестве репетиции. Выходило глухо, но понять всё-таки было можно. В конце концов, можно и жестами изъясняться.
В ближайшем супермаркете, кляня беспощадный, как у зубного, свет, Григорий Петрович сразу же направился к консервам. Лосось, голубцы, помидоры... Пельмени ещё надо. Месяц продержусь.
Наполнив до верха тележку, Григорий Петрович с замиранием сердца двинулся к кассе.
- Как будете платить? – бесстрастная кассирша смотрела куда-то вдаль, в глубину стеллажей с товарами.
Избегая лишних слов, Григорий Петрович показал наличные.
Банки и пельмени уже были распиханы по пакетам, когда Григорий Петрович понял, что ему не хватает десяти рублей.
- Как будете платить? – так же бесстрастно повторила кассирша.
- Я забыл кредитку. – Григорию Петровичу всё же пришлось объясниться сквозь шарф. – Давайте я что-нибудь оставлю.
- Я не могу отменить.
- Что?
- Покупку. Менеджер отсутствует.
Непредвиденное общение затягивалось. Григорий Петрович занервничал.
- Я сейчас поменяю деньги и вернусь. Можно оставить сумки?
- У нас здесь не камера хранения. – Резко отозвалась кассирша, оглядывая очередь к своей кассе.
- Но раз Вы не можете отменить, тогда я не могу уйти! – прошуршал Григорий Петрович.
Озадаченная таким доводом, кассирша выбросила перед собой картонное «закрыто» и царственно сложила руки на груди.
- У меня смена заканчивается. Давайте быстрей.
Ближайший обменник был закрыт. Пришлось бежать к другому банку, чуть ли не в конец улицы. Отвыкнув от движения и обессиленный голодом, Григорий Петрович понял, что переоценил свои силы. Он стал задыхаться. Вспотел. Но, вспоминая размораживающиеся у кассирши пельмени, всё же заставил себя бежать вперёд.
Ну - вот и у цели. Прошмыгнув мимо охранника на улице, Григорий Петрович ломанулся внутрь. Еще один охранник, уже в холле, преградил ему дорогу.
- Мне поменять, – не опуская шарфа, задыхаясь, полукрикнул Григорий Петрович.
- Обождите, – охранник не двигался с места.
- Мне срочно, у меня там пельмени размораживаются.
Охранник, не говоря ни слова, как кассирша, скрестил руки перед собой.
Григорий Петрович пытался отдышаться.
- Идите, – наконец выдавил охранник.
Григорий Петрович бросился к окошку обменного пункта. Вынул десять долларов, просунул бумажку в узкую щель пуленепробиваемого стекла.
Девушка, не глядя на клиента, недоверчиво спросила: «Десять?»
Григорий Петрович кивнул.
Девушка сунула десятку под неоновую трубку, наклонилась, что-то рассматривая, потом перевернула бумажку, поднесла её к глазам, затем повторила операцию и внимательно посмотрела на Григория Петровича.
В следующую секунду Григорий Петрович почувствовал, как кто-то мёртвой хваткой вцепился ему в предплечья. Он попытался повернуть головой, но чья-то рука резко наклонила его затылок вперёд. Ещё через мгновение главный бухгалтер одного из ведущих предприятий области лежал, распростёртый, на мраморном полу одного из ведущих банков региона.
- В чём дело? – пытался выговорить Григорий Петрович.
- Это мы у тебя сейчас узнаем. – Григорий Петрович почувствовал боль в левой лопатке.
- Что происходит? Отпустите меня сейчас же! – это было невероятно. Ограбление? Меня взяли в заложники! – различные версии беспорядочно носились в голове Григория Петровича. Он вдруг почувствовал, как вторая пара рук шарит в карманах его пальто.
- Побеседуем. – Григорий Петрович узнал голос внутреннего охранника.
Сильные руки подняли Григория Петровича на ноги. Он не ошибся: перед ним стояли тот, что был снаружи и тот, что был внутри.
- Я что-то не понимаю, – шепеляво простонал Григорий Петрович. Сползший шарф его болтался теперь на шее.
- Посмотри, может, у него ещё и документы фальшивые, - посоветовал внешний охранник внутреннему. Тот уже перелистывал паспорт Григория Петровича.
Всё это походило на какой-то фарс.
- Какие фальшивые? Я эти доллары у вас же менял. То есть рубли менял. То есть, покупал. Доллары ваши. Вы мне продали. Месяц тому назад.
- Ты посмотри, отпирается… – охранник с паспортом в руках медленно перелистывал страницы. И вдруг из книжонки вылетела какая-то бумажка. Охранник поднял её и медленно развернул. Это был больничный.
- Господа, - начал снова Григорий Петрович. – Я работаю главным бухгалтером. Я сейчас на больничном. Пошёл за пельменями, но не хватило денег. Меня кассирша в супермаркете ждёт. Это какое-то недоразумение.
Когда сильные руки охранников повели его куда-то прочь, вглубь банка, Григорий Петрович начал сопротивляться физически.
- Я ничего не делал! – пытался высвободиться из цепких объятий охраны Григорий Петрович. - Отпустите меня немедленно! Я буду жаловаться! Как ваши фамилии? Я ничего не делал!
***
- Куда меня теперь? – еле слышно спросил Григорий Петрович. Правое плечо ныло. Губа вздулась.
- Как куда? Подлечиться! – изумился участковый. – У Вас же диагноз. А таким по улице ходить нельзя.
- Но я же здоров. Это – липа. Я не болен… – измотанный Григорий Петрович в который раз пытался оправдаться.
- Да? – с иронией усомнился участковый. – Тогда получается, что Вы, абсолютно здоровый человек, просто ехали с работы и просто заскочили в банк. Так?
- Я – главный бухгалтер.
- Это я понял. Значит, Вы, главный бухгалтер, небритый и с выбитым зубом ехали с работы в трениках, чтобы купить пельмени и совершенно случайно заскочили в банк с целью сбыта фальшивых долларов. Так?
- Я не ехал в трениках. Я зашёл в магазин купить еды.
- А это, по-Вашему, не треники? – указал участковый на ноги Григория Петровича.
И тут главный бухгалтер понял, что действительно, собираясь на улицу, не подумал надеть брюки. Только и надо было, что добежать до магазина – и обратно. Чёрт. Вот влип!
- Сначала зашёл домой переодеться. – Неуверенно произнес Григорий Петрович.
- А как Вы объясните выписанный на Ваше имя больничный?
- Я здоров.
- Вы что, будучи здоровым, работодателя решили обманывать? Мы вынуждены будем сообщить.
- Нет-нет. Это коллеги решили меня разыграть. Я абсолютно здоров.
- Ну, Вы знаете, такой диагноз - всё-таки не шутка. В целях предосторожности мы должны его проверить. Во время амбулаторного лечения. А теперь рассказывайте.
- Что?
- Как что, про фальсификацию.
- Ничего я не фальсифицировал. Это врач так решил.
- Я не про врача. Я про доллары.
Григорий Петрович вскочил со стула.
- Ещё раз повторяю, я ничего не фальсифицировал! Я пошёл менять деньги, чтобы за пельмени заплатить. Я – главный бухгалтер.
- Вы понимаете, что за это – статья?
- Какая статья?
- Уголовная.
Григорий Петрович медленно опустился на стул.
- При чём тут статья? Я не хочу статью.
- Ну тогда кайтесь.
- В чём?
- В содеянном.
- Но я ничего не делал! Не рисовал я доллары!
- А их и не рисовали. Эта бумажка – профессиональная работа. За этой бумажкой кроется организованная преступность. Эта бумажка – только верхушка айсберга. А Вы, главный бухгалтер Григорий Петрович Загуляйко, Вы покрываете преступную группировку. Вы хотите нас всех напороть на айсберг. Не получится, Григорий Петрович. Не получится!
- Я не покрываю и не напарываю! – закричал в сердцах Григорий Петрович. – Я ничего не делал!
- А мне сдаётся, что покрываете и напарываете. И всё, от чего Вы так неумело отпираетесь, - тщательно продуманная операция. Вернее, одна из. По сбыту фальшивых долларовых купюр.
- Я не фальшивил. – Григорий Петрович обхватил голову руками.
- Уж слишком много действующих лиц и совпадений. Врач, кассирша, главный бухгалтер... Если нам удастся подтвердить, что Вы действительно являетесь главным бухгалтером, то следующую фазу Вашего дела и дела Вашего предприятия будет расследовать налоговая полиция. А вот тут уж ниточки-то и потянутся! – участковый говорил всё это спокойно, словно любуясь собственными словами. Григорий Петрович не знал, ни что делать, ни что говорить.
- Так будем сознаваться?
- Я ничего не делал. Это всё из-за зуба.
Участковый заинтересованно посмотрел на Григория Петровича.
- Кто это Вас так?
- Зубной врач.
- Не дурите, Григорий Петрович. – начал вдруг раздражаться участковый. - До зубного мы ещё доберёмся. До нас дошли сведения, что от некоторых пациентов он принимает коробки с шоколадными конфетами. По всей видимости, от тех, кто попадает к нему в кресло вне очереди. Но это – отдельная история. Так кто же выбил Вам зуб?
- Зубной врач. Удалил. – еле слышно отозвался Григорий Петрович.
- Понятно. Не хотите содействовать органам… – участковый постучал концом ручки по столу. – Не хотите... Ну что же, тогда прокатимся всё-таки на лечение.
Григорий Петрович закрыл лицо руками и впервый раз за много-много лет заплакал.
***
Дорога, осмотр, укол, забытье. Три человека в палате. Но их Григорий Петрович поначалу не заметил. Пробудившись от тяжелого, многочасового сна, главный бухгалтер с полчаса глядел в серый потолок. Он ни о чём не думал, ни о чём не вспоминал. И это было хорошо. Потом Григорий Петрович снова погрузился в сон. Такой же тяжёлый, как и предыдущий.
Проснулся Григорий Петрович на следующее утро. Кто-то рядом бормотал. Не поворачивая головы, Григорий Петрович прислушался.
- Возвращается мужик домой. Что ж без коня-то идёшь? Пропил, мудило? спрашивает его баба. А х...ли тебе конь, садись на меня!
Григорий Петрович медленно повёл взгляд в сторону бубнящего голоса и увидел соседа-рассказчика. Маленький, съёжившийся человек в больничной пижаме сидел напротив зарешёченного окна и что-то рассказывал невидимому собеседнику. И тут вдруг маленький человек затрясся в рыданиях. Двое безмолвных соседей по палате заплакали тоже.
Григорий Петрович снова посмотрел в потолок. И снова провалился в сон.
После многодневных осмотр-укол-забытье Григорий Петрович с трудом мог сосредоточиться на том, что его привело в эти умиротворяющие стены. Маленький человек сбоку говорил то о каких-то инвестициях и тяжёлой судьбе, то о зэках и лёгкой жизни, а то и просто, о мужиках да бабах. То смеялся, то плакал, то опять смеялся. Двое безмолвных соседей тоже - то плакали, то смеялись.
И вот на какой-то день, вернее, утро, Григорий Петрович не поверил своим глазам. Дверь в палату медленно открылась, и на пороге главный бухгалтер одного из ведущих предприятий области увидел секретарш своего отдела. Пятерых. Впереди всех стояла Таня. Из-за её спины выглядывала... о, Боже... из-за её широкой спины выглядывала... Леночка.
Что-то тёплое разлилось внутри Григория Петровича при виде этих до боли знакомых лиц. Секретарши стояли в коридоре, не решаясь зайти.
- Проходите, проходите, - послышался голос санитарки. – Они небуйные.
Таня шагнула первой. Григорий Петрович приподнялся с постели, но Таня тут же остановила его:
- Лежите, лежите, Григорий Петрович, Вам сейчас нужен покой.
Григорий Петрович послушно опустил голову на подушку. Таня топталась на месте, боязно оглядывая палату.
- Мы... волновались... Все. – наконец сказала она. – Мы тут, по традиции, апельсинов принесли. – Таня приподняла правую руку с пакетом.
- А тортика у вас нет? – еле слышно спросил Григорий Петрович.
Таня растерянно обернулась к коллегам и ответила:
- Тортик будет, когда Вы из отпуска выйдете, Григорий Петрович. Хорошо?
- Жалко. А то я... Я хотел... Я хотел... – Григорий Петрович видел теперь перед собой только лицо Леночки. – Я просто хотел с вами посмеяться.
Таня снова обернулась к девицам за помощью. Все, включая больных по палате, выжидательно друг на друга смотрели.
- Леночка. – вдруг произнёс Григорий Петрович. – Я хочу Вам сказать, что я не подделывал доллары.
Леночка растерянно шагнула вперёд.
- Не волнуйтесь, Григорий Петрович, я всё понимаю.
- Я никого не покрываю. Честное слово.
- Да что Вы, Григорий Петрович, мы Вам верим, конечно. – Леночка, казалось, вот-вот расплачется. Ах! Какой голос! Необыкновенный. Чарующий!
Григорий Петрович снова сделал попытку приподнять голову. Леночка с опасением посмотрела на Таню.
- Григорий Петрович, возвращайтесь к нам поскорее. Поправляйтесь.
И тут до слуха Григория Петровича дошло что-то знакомое. Где-то он это слышал, только не мог вспомнить, где и от кого. Где же? Маленький человек снова сидел лицом к окну и бормотал своё.
- Финдиректору гороскоп – нужнее всего, потому что знает, что сядет, только не знает, когда.
И в этот момент с Григорием Петровичем случилось нечто. Нечто непредвиденное, непонятное, таинственное. Григорий Петрович засмеялся. Он смеялся сначала скромно, неуверенно, но смех одолевал его всё сильнее и сильнее. Григорий Петрович чувствовал, что какая-то сила сжимает его живот, диафрагму, гнёт колени, запрокидывает голову, растягивает мышцы лица. Григорий Петрович смеялся и смеялся. Казалось, что его тело само, помимо его воли, вот-вот выпрыгнет из больничной койки и будет судорожно кататься по палате. Такой страсти, такого наслаждения Григорий Петрович ещё никогда не испытывал. Он полностью покорился смеху. Это было потрясающе! Этот афоризм, который он репетировал, стоя на кафельном полу своей ванной, эта шутка из сборника «Коллегам» за сто двадцать девять рублей, это её он должен был рассказать за чаепитием в отделе. Он должен был сразить их всех наповал. Он должен был круто сменить свой имидж. И Леночка должна была стать его Леночкой... Вот эта самая Леночка, которая теперь, когда ему было так хорошо, почему-то с ужасом на него смотрела.
Кто-то позвал сестру. Тётенька в белом халате подбежала со шприцем в руках и вдруг замерла, прикидывая наиболее удачное место для быстрого укола. В какое-то мгновение, сквозь слезы, Григорий Петрович увидел перед собой халат и вдруг резко перестал смеяться.
- Ну-ка уберите это безобразие! Вы что, с ума спятили что ли? – закричал он на сестру. – Вы что, человеку посмеяться не даёте? Совсем что ли, того? – Григорий Петрович покрутил пальцем у виска. – Я, может, за этим сюда и пришёл, а вы – издеваться? Ну-ка дуй отсюда, стерва! Я, может, и не смеялся никогда, а ты мне - шприц в зад перед невестой. А ну-ка! – Григорий Петрович резко подался вперёд и добился желаемого эффекта: санитарка отшатнулась и поспешно скрылась в коридоре.
В палате воцарилась тишина. Григорий Петрович, мотая головой, словно не веря происшедшему, подхихикнул ещё пару раз и, наконец, поднял взгляд на секретарш.
- Что же вы не смеётесь?
Секретарши застыли.
- Леночка, ничего, что я без костюма? Я тут зуб решил поменять, но всё как-то неудачно сложилось. Надо было воспалением простаты заболеть. А я...
На пороге вдруг возникла фигура нового врача. Его Григорий Петрович ещё не видел. По всей видимости, этот был здесь главный. Уж больно толст. Главный внимательно посмотрел на столпившихся у порога девиц, на пакет с апельсинами и, наконец, на больного.
Сопровождавший главного санитар в чепце протянул руку в сторону Григория Петровича.
- Вот. Разрешите представить - Григорий Петрович Загуляйко. Главный бухгалтер одного из ведущих предприятий области.
- Приятно познакомиться, – басом пропел главный. - Профессор Шкипер.
Григорий Петрович замер на какое-то мгновение и, расслабленно махнув рукой, обречённо ответил:
- Зовите меня просто: Петрович.
- Выписываем. – Строго сказал профессор, круто развернулся и лёгкой походкой удалился в светлый, чистый, многообещающий коридор.
